Совсем простудила, окончательно.
Теперь полезет из всех щелей... Дрянь всякая, старье всякое.
Она же все Шляху рассскажет в подробностях.
И как Борька к нам приходил, и как мы эту бодягу сочиняли.
Все, все! В лицах расскажет, а Шлях мне этого не простит.
С ним же не знаешь, как себя вести.
К нему подойти не знаешь как.
С ним разговариваешь, а такое ощущение, что штаны расстегнуты.
Неуклюж, неповоротлив, еле в кресле ворочается, а того гляди, в академики выскочит. Нет, не простит, подавай заявление.
Слушайте! Слушайте!
Шлях же мне действительно этого никогда не простит.
Он другой... Чужой...
Я же только хрустну...
Только хрустну.
Как руку больно сжал. Но ничего, зато ты теперь все знаешь.
Сколько лет ходил сюда, как к себе домой, оглядывался - да, все по-старому. Тащил со сковородки что попало, прямо холодное, неразогретое.
Ел, торопился, как беженец.
Листаешь Димкины тетради, слышу - затих, уснул, прямо в кресле.
Или звонил еще дочери по телефону.
Ты ведь и тогда уже не понимал, что с тобой происходит.
Ведь поэтому, может, ты маялся и метался.
Тогда я могла тебе еще помочь, но ведь этого ты не захотел.
Ты просто не захотел этого.
Интересно, ты хоть раз вспомнил, что у нас тоже могла быть дочь?
Ей было бы сейчас 12 лет.
Кстати, она тоже могла бы играть на рояле Дебюсси.
Я бы ее этому научила.
Если бы я не послушалась тебя, как слушалась всегда.
Я тебе, кажется, больно сделал? - Вот это только, но ничего.
Прости. Что-то со мной, я не пойму.
Ты прими мои поздравления. Это от всей души говорю.
Ну и как у вас? Скоро? - Не знаю. Как Валя.
А как Валя, торопит? - Торопит.
И правильно. Он мужик хороший, отличный, можно сказать, человек.
Это не только мое мнение. - Я знаю. Он замечательный человек.
Оставь. - Ничего, ничего, я помогу.
Дай-ка, я забью. - Ну, давай, я помогу.
Понимаешь, когда ветер в эту сторону, тогда дверь открывается.
Когда Наталья была маленькая, она говорила вместо ветер - веник...
Веник, веник, ты могуч...