Все кончено, я гибну.
Дона Анна!
Почтенный председатель!
Я напомню О человеке, очень нам знакомом.
О том, чьи шутки, повести смешные,
Ответы острые и замечанья, Столь едкие в их важности забавной,
Застольную беседу оживляли И разгоняли мрак, который ныне
Зараза, гостья наша, насылает На самые блестящие умы.
Тому два дня наш общий хохот славил Его рассказы; невозможно быть,
Чтоб мы в своем веселом пированье Забыли Джаксона! Его здесь кресла
Стоят пустые, будто ожидая Весельчака - но он ушел уже
В холодные подземные жилища...
Хотя красноречивейший язык Не умолкал еще во прахе гроба;
Но много нас еще живых, и нам Причины нет печалиться.
Итак, Я предлагаю выпить в его память
С веселым звоном рюмок, с восклицаньем, Как будто б был он жив.
Он выбыл первый Из круга нашего.
Пускай в молчанье Мы выпьем в честь его.
Да будеттак!
Твой голос, милая, выводит звуки Родимых песен с диким совершенством;
Спой, Мери, нам уныло и протяжно,
Чтоб мы потом к веселью обратились Безумнее,
Как тот, кто от земли Был отлучен каким-нибудь виденьем.
Было время, процветала
В мире наша сторона:
В воскресение бывала
Церковь божия полна;
Наших деток в шумной школе Раздавались голоса,
И сверкали в светлом поле
Серп и быстрая и быстрая коса.
Ныне церковь опустела;
Школа глухо заперта;
Нива праздно перезрела;
Роща темная пуста;
И селенье, как жилище Погорелое стоит, -
Тихо все - одно кладбище
Не пустеет, не молчит.
Поминутно мертвых носят,
И стенания живых
Боязливо бога просят
Успокоить души их.
Поминутно места надо,
И могилы меж собой,
Как испуганное стадо,
Жмутся тесной чередой!
Если ранняя могила
Суждена моей весне -
Ты, кого я так любила,
Чья любовь отрада мне, -
Я молю: не приближайся К телу Дженни ты своей,
Уст умерших не касайся, Следуй издали за ней.
И потом оставь селенье!
Уходи куда-нибудь,
Где б ты мог души мученье
Усладить и отдохнуть.
И когда зараза минет,
Посети мой бедный прах;
А Эдмонда не покинет
Дженни даже в небесах!
Благодарим, задумчивая Мери.
Благодарим за жалобную песню!
В дни прежние чума такая ж, видно, Холмы и долы ваши посетила,
И раздавались жалкие стенанья По берегам потоков и ручьев,
Бегущих ныне весело и мирно Сквозь дикий рай твоей земли родной;
И мрачный год, в который пало столько Отважных, добрых и прекрасных жертв,
Едва оставил память о себе
В какой-нибудь простой пастушьей песне, Унылой и приятной...
Нет, ничто Так не печалит нас среди веселий
Как томный, сердцем повторенный звук!
О, если б никогда я не певала Вне хижины родителей моих!
Они свою любили слушать Мери;
Самой себе я, кажется, внимаю, Поющей у родимого порога.
Мой голос слаще был в то время: он
Был голосом невинности.
Не в моде Теперь такие песни!
Но все ж есть Еще простые души: рады таять
От женских слез и слепо верят им.
Она уверена, что взор слезливый
Ее неотразим - а если б то же
О смехе думала своем, то верно, Все б улыбалась!
Вальсингам хвалил Крикливых северных красавиц: вот
Она и расстоналась.
Ненавижу Волос шотландских этих желтизну!
Послушайте: я слышу стук колес!
Ага! Луизе дурно;
В ней, я думал, По языку судя, мужское сердце.
Но так-то - нежного слабей жестокий,
И страх живет в душе, страстьми томимой!
Брось, Мери, ей воды в лицо. - Ей лучше.
Сестра моей печали и позора,
Приляг на грудь мою.
Ужасный демон приснился мне: Весь черный, белоглазый...
Он звал меня в свою тележку.
В ней лежали мертвые - и лепетали Ужасную. Неведомую речь...
Скажите мне: во сне ли это было? Проехала ль телега?
Ну, Луиза, Развеселись - хоть улица вся наша
Безмолвное убежище от смерти, Приют пиров, ничем невозмутимых,
Но знаешь, эта черная телега Имеет право всюду разъезжать.
Мы пропускать ее должны!
Послушай, ты, Вальсингам:
Для пресеченья споров И следствий женских обмороков спой