Было ли известно господину Каренину и вашей жене, что вы живы, когда вы оставили свою одежду на берегу реки и сами скрылись?
Наверно, нет. Я хотел точно убить себя, но потом...
Ну, да это не нужно рассказывать. Дело в том, что они ничего не знали.
Как же... вы полицейскому чиновнику показывали другое?
Лиза!
Лизавета Андреевна, Виктор. Я не виноват. Я хотел сделать лучше.
А если виноват, простите...
Простите.
Я понимаю, вы хотите быть великодушны, но закон требует истины.
Так как же, полицейскому чиновнику вы показывали совсем другое?
Какому полицейскому чиновнику?
А, это когда он пришел ко мне в "Яков дом"?
Я был пьян и врал ему, что — не помню. Всё это вздор.
Разрешите...
Теперь я не пьян и говорю всю правду. Они ничего не знали.
Они верили, что меня нет. И я рад был этому.
Это бы так и осталось, если б не негодяй Кузин.
И если кто виноват, то я один.
Почему вам посланы были деньги?
Почему вы не отвечаете?
В протоколе будет записано, что на эти вопросы обвиняемый не отвечал, и это может очень повредить и вам и им.
Так как же?
Ах, господин следователь, как вам не стыдно.
Ну что вы лезете в чужую жизнь?
Рады, что имеете власть, и, чтоб показать её, мучаете не физически, а нравственно людей, которые в тысячи раз лучше вас.
— Я прошу вас... — Нечего просить.
Я скажу всё, что думаю.
А вы пишите, пишите!
По крайней мере, в первый раз будут в протоколе разумные человеческие речи.
Живут три человека: я, он, она.
Между ними сложные отношения, борьба добра со злом, такая духовная борьба, о которой вы понятия не имеете.
Борьба эта кончается известным положением, которое всё развязывает. Все успокоены.
Они счастливы — любят память обо мне.
Я в своём падении счастлив тем, что сделал, что должно, что я, негодный, ушел из жизни, чтобы не мешать тем, кто полон жизни и хорош.
И мы все живём.
Вдруг является негодяй, шантажист, который требует от меня участия в шантаже. чтобы я с его помощью получал от них деньги, под угрозой раскрыть тайну. Я прогоняю его.
Он идет к вам, к борцу за правосудие, к охранителю нравственности.
И вы, получая двадцатого числа по двугривенному за пакость, надеваете мундир и с легким духом куражитесь над ними, над людьми, которых вы мизинца не стоите, которые вас к себе в переднюю не пустят. Но вы добрались и рады...
Мы можем уйти?
Сейчас. Подписать протокол. Я вас выведу!
Я не боюсь никого.
Потому что я труп и со мной ничего не сделаете.
Нет того положения, которое было бы хуже моего.
Перед вашими глазами тип нетронутого русского человека с его широкой натурой, который, вследствие своей доверчивости и великодушия, пал жертвой широко развращенных общественных слоев...
Как можно! Петрушин говорит! Петрушин!
Адвокат гениальный!... Быстро!
Давайте направо, и постойте — потом я вас устрою!
— Закон гласит: заседания публичны. — А вот нельзя, да и всё. Не велено.
Невежа. Не знаешь, с кем говоришь.
Я публика. А вот невежда цербер не пускает.
— Здесь не для публики. — Я знаю. Меня-то можно пустить.
Ну подождите, перерыв будет сейчас.
Позвольте узнать, в каком положении дело?
Речи адвокатов. Это Петрушин говорит!
Что же, как подсудимые — перенесут своё положение?
С большим достоинством, особенно Каренин и Лизавета Андреевна.
Не их судят, а они судят общество. Это чувствуется.
На эту тему и говорит Петрушин.