Повреждена шейка матки.
Шеечная недостаточность.
Мы никогда не зайдём дальше третьего месяца.
Он так хотел сохранить свой род чистым, что собственноручно его закончил.
У нас не будет детей, Курт.
Твои картины... твои картины будут нашими детьми, да?
Хорошо.
Поговорим о раширении...
Нет.
Вам всем знаком Лембрук?
Будет лучше видно на проекторе.
Да, Лембрук.
Он говорит, у каждого произведения искусства должно быть что-то из первых дней человечества.
Так что...
Как будто оно только что было божественным.
Будто оно только что взялось из... из хаоса. Из ребра.
Нет.
Нет-нет, другое.
Кто-нибудь из вас осознал что-то на этой неделе?
Что-то понял.
Поделитесь своим просвещением.
Цифры в лото.
Нет, правда... цифры в лото.
Если я назову шесть случайных цифр:
5, 7, 23, 29, 44, 11.
Это бессмысленно.
Но если я прочту выигрышные цифры...
2, 17, 19, 25, 45, 48, у них вдруг появляется что-то настоящее, упорядоченное, ну, почти... почти красивое.
Это было моё осознание.
Можете идти домой.
Сегодня мне нечего вам рассказать.
Курт, подойди-ка.
Я бы хотел увидеть твоё творчество.
Когда?
Когда тебе покажется правильным.
Просто дай мне знать.
О чём ты думаешь?
Если ему понравятся твои работы, ты получишь свою галерею, купишь своей девушке машину... - Я женат.
Тогда купишь жене и девушке.
Я просто не знаю, достаточно ли хорошо, что я там делаю.
Как-то... нет.
Всё субъективно.
А если бы не было субъективно, это было бы ремесло.
Это ещё и удача, понимаешь?
И то, что ван Вертену интересны твои работы - удача.
И он не хочет ошибиться.
Он уже готов увидеть в них нечто гениальное.
Не стой у себя на пути.
В войну я был радистом люфтваффе.
Я был жалким радистом, а мой пилот - жалким пилотом.
Сказались четыре недели подготовки.
Во второй же вылет нас сбили. Над Крымом.
Пилот сразу же умер.
Татары вытащили меня из обломков с ожогами, из-за которых я должен бы был умереть.
Крестьяне, те самые крестьяне, которых мы должны были бомбить, вытащили меня из обломков.
Выходили меня тем, что у них было.
Они покрыли мои раны жиром и завернули меня в одеяло из войлока.
Я оставался у них год.
Потом я сдался американцам в плен.
Когда я спрашиваю себя, что я действительно знаю, что я действительно прочувствовал в жизни, что я могу сказать без вранья - это жир на моей коже, родина жира и войлока.
Когда другие говорят мне о любви, о женщинах, детях, сексе - я знаю, о чём они, только потому что я чувствовал жир и войлок на своей коже.
До этого я не пережил ничего.
Моё детство было лёгким и безопасным, шлепком больше, шлепком меньше.
Учителям я нравился.
Я хотел стать торговцем, как отец. У меня не было таланта к искусству.
И с тех пор я ничего не пережил. Я остался радостным.
Я встретил конец войны в лазарете с медсёстрами, очень милыми медсёстрами.
А потом - быстрая слава и работа здесь.
Но...
Жир и войлок - я так впитал их, так осознал, как... как Декарт понимал, что он существует. "Я мыслю, следовательно, я существую".