* * *
- Я смотрю, ты не терзаешься из-за того, что везёшь вешать женщину.
- Под "женщиной" ты её подразумеваешь? Нет. Не терзаюсь...

* * *
- Давай выработаем систему сигналов. Когда я со всех сил даю тебе локтем по роже, это значит "заткнись". Ты поняла?
- Я поняла...

* * *
- Хорошо в самосуде то, что он весьма жаждоутоляющ. Плохо же то, что он, скорее, несправедлив, чем справедлив.
- Не в твоём случае. Ты-то сама напросилась. А другие - не то, чтобы.
- Но в конце-то концов, а что их различает?
- А различие - это я. Вешатель. Мне-то плевать, что вы сделали. Мне от вашей смерти никакого удовольствия. Это работа. Я вешаю вас в Ред-Роке, еду в следующий город, вешать кого-то там. Тот, кто дёрнет рычаг - человек, из-за которого хрустнет ваша шея, будет бесстрастным. В бесстрастии суть справедливости. Ибо справедливый суд, совершённый без него, рискует перестать таковым быть. Аминь...

* * *
- Знаю, американцы не склонны давать такой мелочи, как безоговорочная капитуляция, помешать славной войне...

* * *
- Но тебя совсем-совсем не будет грызть совесть за повешение женщины?
- Крючка, на который женщина не нажмёт, не изобрели, потому вешателю приходится вешать женщин.
- Чёрт, Оззи. С такого боку я не думал.
- Когда дело касается паршивых ублюдков, то с ними лишь одно работает. На деле надо лишь вешать паршивых ублюдков. Но паршивых ублюдков надо вешать...

* * *
- Бывал бы ты тут два с половиной года назад, знал бы, что над баром висела табличка.
- Минни не рассказывала?
- Нет.
- Знаешь, что было на ней написано? "Собакам и мексиканцам вход воспрещён!" Она повесила табличку в день открытия вот этой вот лавки. Она висела над баром каждый день, пока где-то пару лет назад она её не сняла. Знаешь, почему это произошло? Она начала пускать псов. Минни любит почти что всех, но уж явно не мексиканцев...