* * *
- У меня было пятьдесят причин улететь, и пятьдесят, чтобы остаться.
- Нет. Пятьдесят за то, чтобы остаться и пятьдесят одна, чтобы улететь.
- Ты улетел. Какая же пятьдесят первая?
- Я не знаю.
- Вспомни, о чем ты думал тогда, в момент отлета? Ты сидишь в кабине, самолет в воздухе. Ты думал о тех, кто остался на льдине?
- Да.
- И о тех, кого унесло в дирижабле?
- Да.
- О Мальмгрене, Дзаппи и Мариано? О "Красине"?
- Да.
- О Романье?
- Обо мне?
- Да.
- О дочери?
- Да.
- О горячей ванне?
- Да.
- Боже мой! Я думал и о горячей ванне в Кингсбее! Вот это и было причиной, чтобы не лететь...

* * *
- Ты ошибся, просто ошибся. Но, дружище, в такой момент кто не ошибается?
- Ты презираешь меня?
- Презираю.
- Если б ты сказал другое, я бы тебе не поверил. Ты пробыл четыре недели на льдине, а в пятидесяти минутах лета была горячая ванна. Было бы не по-человечески не подумать о ней. Но, становясь командиром, ты теряешь право на человеческие желания. Мы не можем позволить себе такую роскошь. И вряд ли найдется командир без человеческих желаний...

* * *
- Благодарю, я всегда хотел иметь с тобой хоть что-то общее.
- Перестань. У нас гораздо больше общего, чем ты думаешь. Я представил, как великий Амундсен снисходит с вершин своей славы, чтобы вырвать из лап смерти своего старого друга.
- За моей спиной толпились журналисты. И у меня было пятьдесят причин. Это была одна из них, правда не такая естественная, как мысль о горячей ванне.
- Разница между нами лишь в том, что мне повезло сразу умереть после Гильбо. Но если бы я остался жив...
- Что бы ты сделал?
- Простил бы себя и спал.
- Это именно то, что надо. Спи и мечтай.
- О чем?
- О великих делах века. Великих делах... И обо всем, что нам довелось увидеть. Это прекрасно! Прекрасно!..