А это известняк.
И что?
Видишь ли, я геолог-любитель.
Во всяком случае, был им в прошлой жизни.
Хотелось бы и здесь заниматься своим хобби, пусть не с таким размахом.
А может, ты хочешь кому-то голову проломить?
Нет, сэр...
У меня здесь нет врагов.
Нет врагов?
Постой-ка...
Слухи разносятся быстро.
Говорят, Сестрички уже положили на тебя глаз.
Особенно, Богз.
Думаю, мне стоит объяснить им, что я не гомосексуалист.
РЫЖИЙ: Поверь, они тоже.
Прежде всего нужно быть человеком.
Чего про них не скажешь.
Быки-педерасты все берут силой.
И сами понимают только грубую силу.
На твоем месте, я бы вырастил глаза на затылке.
Спасибо за совет.
Что ж, за советы я денег не беру.
Но и ты пойми мое беспокойство.
Если у меня возникнут проблемы, обещаю, от этого молота никто не пострадает.
Тогда, наверное, ты хочешь сбежать.
Прорыть тоннель под стеной.
Я что-то недопонял?
Почему ты смеешься?
Ты все поймешь, когда увидишь горный молот.
Сколько может стоить такой инструмент?
Семь долларов в любом магазине принадлежностей для геологов.
Обычно я беру 20 процентов.
Но это не какой-нибудь обычный предмет.
Чем выше риск, тем выше цена.
Моя цена - десять долларов.
Десять так десять.
Если хочешь знать, это пустая трата денег.
Почему?
Тюремные власти любят устраивать внезапные проверки.
Найдут его у тебя - заберут.
Если ты попадешься с ним, ты меня не знаешь.
Назовешь мое имя, и я никаких дел с тобой иметь не буду.
Никаких шнурков или жвачек.
Понятно?
Понятно.
Спасибо...
Мистер?..
Рыжий.
Все зовут меня Рыжим.
Рыжий?
Почему они так тебя зовут?
Может, потому, что я ирландец.
РЫЖИЙ: Понимаю, почему некоторые считали его снобом.
Он вел себя совершенно спокойно.
Его манера ходить и говорить смотрелась здесь необычно.
Он неторопливо прогуливался как человек, гуляющий по парку, которого не заботит и не беспокоит ничто в мире.
Как будто на нем был невидимый плащ, способный защитить от невзгод.
Да, думаю, я не погрешу против истины если скажу, что Энди понравился мне с самого начала.
Давайте, поживее!
Кое-кто выбивается из темпа.
Пошевеливайтесь!
Живее.
Боб, как дела?
Как там с женой у тебя?
Берегись.
Проходим, не задерживаемся.
Рыжий...
РЫЖИЙ: Энди был прав.
Наконец, я понял, в чем весь юмор.
Если бы кто-то попытался прорыть ход с помощью такой штуковины, у него ушло бы на это лет 600.
Книгу?
Не сегодня.
Книгу?
Не нужно.
Эй, Брукси.
Передай это Дифрейну.
Книгу?
Книгу?
Дифрейн...
Вот твоя книга.
Спасибо.
Дифрейн!
У нас гексолит кончается.
Сходи, принеси еще.
Если это попадет тебе в глаза, ты ослепнешь.
Дорогуша остынь.
(стоны) Вот как.
Ну давай, дерись.
Ну вот, так будет совсем хорошо.
(крики и вопли) РЫЖИЙ: Я был бы рад сказать, что Энди сумел за себя постоять и что Сестрички отстали от него.
Я бы очень хотел сказать это.
Но тюрьма - не какая-нибудь добрая сказка.
Он не сказал, кто это с ним сделал.
Но мы знали и так.
(звонок сигнализирует открытие ворот) Так продолжалось еще некоторое время.
Тюремная жизнь - это одинаковые серые будни.
Сплошная рутина.
С тех пор Энди частенько появлялся со свежими синяками.
Сестрички не отставали от него.
Иногда ему удавалось справиться с ними.
Иногда нет.
Так текла жизнь для Энди.
Его серые будни.
Не сомневаюсь, что эти первые два года были самыми трудными для него.
И я также не сомневаюсь в том, что если бы так продолжалось дальше, тюрьма в конце-концов сломала бы его.
Но вдруг, весной 1949-го года руководство тюрьмы решило: Крыша фабрики требует ремонта.
Мне нужна дюжина добровольцев на неделю.
Разумеется, особая работа подразумевает особые привелегии.
РЫЖИЙ: "Особенность" этой работы заключалась в пребывании на свежем воздухе.
А май - чертовски хороший месяц для уличных работ.
Вернуться в строй.
Добровольцев оказалось больше сотни.
(говорит шепотом) Уоллес Унгер.
Эллис Реддинг.
Ну а вы как думали?
В числе счастливчиков оказались я и мои кореша.
ОХРАНА: Эндрю Дифрейн.
РЫЖИЙ: Это обошлось каждому всего лишь в пачку сигарет.
Свои 20 процентов я, конечно, тоже не забыл.
ХЭДЛИ: И вот этот чертов юрист, скотина такая, звонит мне из Техаса.
Я говорю, "Алло?
" А он мне: "Сочувствую, но должен Вам сообщить, что сегодня умер Ваш брат".
Черт возьми, Байрон.
Мне жаль.
А мне нисколько.
Он был настоящий засранец.
О нем уже давно никто не слышал.